среда, 5 октября 2016 г.

გალბა (რუსულად და ქართულად)

გაიუს სვეტონიუს ტრანკვილუსი (75-140)
1. Род Цеза­рей пре­сек­ся с Неро­ном. На это еще задол­го ука­зы­ва­ли мно­гие зна­ме­нья, осо­бен­но же нагляд­но сле­ду­ю­щие два. Когда-то Ливия, тот­час после бра­ка с Авгу­с­том, еха­ла в свою усадь­бу в Вей­ях, как вдруг над нею появил­ся орел, дер­жа в ког­тях белую кури­цу с лав­ро­вой веточ­кой в клю­ве, и как похи­тил, так и опу­с­тил ее Ливии на коле­ни. Кури­цу она реши­ла выкор­мить, а веточ­ку поса­дить, и цып­лят раз­ве­лось столь­ко, что до сих пор эта вил­ла про­зы­ва­ет­ся «Кури­ной», а лав­ро­вая роща раз­рос­лась так, что цеза­ри для три­ум­фов бра­ли отту­да лав­ры, а после три­ум­фов вся­кий раз сажа­ли новые на том же месте; и заме­че­но было, что при кон­чине каж­до­го засы­ха­ло и поса­жен­ное им дере­во. И вот, на послед­нем году жиз­ни Неро­на и роща вся засох­ла на кор­ню, и все куры, какие там были, погиб­ли. И тот­час затем уда­ри­ла мол­ния в храм Цеза­рей, и со всех ста­туй сра­зу упа­ли голо­вы, а у ста­туи Авгу­с­та даже ски­петр выби­ло из рук.
2. Неро­ну насле­до­вал Галь­ба, с домом Цеза­рей ника­ким род­с­твом не свя­зан­ный, но, бес­спор­но, муж вели­кой знат­но­с­ти, из вид­но­го и древ­не­го рода: в над­пи­сях на ста­ту­ях он все­гда писал себя пра­вну­ком Квин­та Кату­ла Капи­то­лий­ско­го, а сде­лав­шись импе­ра­то­ром, выс­та­вил у себя в атрии свою родо­слов­ную, вос­хо­дя­щую по отцу к Юпи­те­ру, а по мате­ри к Паси­фае, супру­ге Мино­са.
3. Лиц и дея­ния все­го это­го рода было бы дол­го пере­чис­лять: оста­нов­люсь коро­т­ко лишь на самом его семей­с­тве. Кто из Суль­пи­ци­ев пер­вый полу­чил про­з­ви­ще Галь­бы и поче­му, — в точ­но­с­ти неиз­вес­т­но. Одни дума­ют, что этот родо­на­чаль­ник после дол­гой и тщет­ной оса­ды како­го-то испан­ско­го горо­да под­жег его, нако­нец, факе­ла­ми, обма­зан­ны­ми галь­ба­ном; дру­гие — что при затяж­ной болез­ни он посто­ян­но носил галь­бей, то есть лекар­с­тво, завер­ну­тое в шерсть; тре­тьи — что он был очень толст, что по-галль­ски назы­ва­ет­ся «галь­ба»; или, наобо­рот, что он был худой, как те насе­ко­мые, что заво­дят­ся в гор­ном дубе и назы­ва­ют­ся «галь­ба­ми».
 (2) Про­сла­вил это семей­с­тво кон­су­ляр Сер­вий Галь­ба, едва ли не самый крас­но­ре­чи­вый ора­тор сво­е­го вре­ме­ни: о нем гово­рят, что в быт­ность свою про­пре­то­ром в Испа­нии он веро­лом­но пере­бил трид­цать тысяч лузи­тан­цев, из-за чего и воз­го­ре­лась Вири­а­то­ва вой­на. Внук его слу­жил лега­том Юлия Цеза­ря в Гал­лии, но не был им допу­щен к кон­суль­с­тву, в раз­дра­же­нии при­мкнул к заго­во­ру Бру­та и Кас­сия и был осуж­ден по Педи­е­ву зако­ну. 
(3) От него про­ис­хо­дят дед и отец импе­ра­то­ра Галь­бы. Дед полу­чил извес­т­ность не столь­ко саном — даль­ше пре­ту­ры он не про­дви­нул­ся, — сколь­ко уче­ны­ми заня­ти­я­ми, издав объ­е­ми­с­тую и ста­ра­тель­но сос­тав­лен­ную исто­рию. А отец дос­тиг кон­суль­с­тва и, несмо­т­ря на низ­кий рост, горб на спине и посред­с­твен­ные ора­тор­ские спо­соб­но­с­ти, усерд­но выс­ту­пал в судах. 
(4) Женат он был спер­ва на Мум­мии Аха­и­ке, внуч­ке Кату­ла и пра­внуч­ке того Луция Мум­мия, кото­рый раз­ру­шил Коринф, а затем на Ливии Оцел­лине, жен­щине очень бога­той и кра­си­вой: гово­рят, она сама доби­ва­лась это­го бра­ка из-за его знат­но­с­ти; и когда на ее домо­га­тель­с­тва, не желая пока­зать­ся обман­щи­ком, он в укром­ном месте ски­нул одеж­ду и пока­зал ей свое уро­д­с­тво — это толь­ко при­ба­ви­ло ей пылу. От Аха­и­ки он имел сыно­вей Гая и Сер­вия. Стар­ший, Гай, порас­тра­тив сос­то­я­ние, поки­нул Рим, и когда Тибе­рий не допу­с­тил его в долж­ный срок к жре­бию о про­кон­суль­с­тве, он нало­жил на себя руки.
4. Сер­вий Галь­ба, импе­ра­тор, родил­ся в кон­суль­с­тво Мар­ка Вале­рия Мес­са­лы и Гнея Лен­ту­ла, в девя­тый день до январ­ских календ, в усадь­бе, что на хол­ме близ Тар­ра­ци­ны, по левую сто­ро­ну как идти в Фун­ды. Усы­нов­лен­ный сво­ей маче­хой Ливи­ей, он при­нял ее фами­лию вме­сте с про­з­ви­щем Оцел­лы и пере­ме­нил имя, наз­вав­шись Луци­ем вме­с­то Сер­вия, — это имя он носил, пока не стал импе­ра­то­ром. Как извес­т­но, Август, когда Галь­ба маль­чи­ком при­вет­с­тво­вал его сре­ди сверс­т­ни­ков, ущип­нул его за щеч­ку и ска­зал:«И ты, малют­ка, отве­да­ешь моей вла­с­ти». А Тибе­рий, узнав, что Галь­ба будет импе­ра­то­ром, но толь­ко в ста­ро­с­ти, ска­зал: «Пусть живет, коли нас это не каса­ет­ся»
(2) Дед его одна­жды совер­шал жерт­во­при­но­ше­ние после уда­ра мол­нии, как вдруг орел выхва­тил внут­рен­но­с­ти жерт­вы у него из рук и унес на дуб, покры­тый желу­дя­ми; ему ска­за­ли, что это воз­ве­ща­ет их роду вер­хов­ную власть, хотя и не ско­ро, а он насмеш­ли­во ото­з­вал­ся:«Еще бы — когда мул оже­ре­бит­ся!» И впо­след­с­твии, когда Галь­ба под­ни­мал свой мятеж, мул оже­ре­бил­ся, и это более все­го вну­ши­ло ему уве­рен­но­с­ти: дру­гие ужа­са­лись это­му мерз­ко­му диву, а он один счи­тал его самым радос­т­ным зна­ком, памя­туя о жерт­во­при­но­ше­нии и сло­вах деда. 
(3) В день совер­шен­но­ле­тия он уви­дел во сне Фор­ту­ну, кото­рая ска­за­ла, что уста­ла сто­ять на его поро­ге и, если он не пото­ро­пит­ся ее при­нять, она дос­та­нет­ся пер­во­му встреч­но­му. Проснув­шись, он рас­пах­нул дверь и нашел у поро­га мед­ное изоб­ра­же­ние боги­ни, дли­ной поболь­ше лок­тя. На сво­ей гру­ди он отнес его в Тускул, где обыч­но про­во­дил лето, посвя­тил ему ком­на­ту в сво­ем доме и с этих пор каж­дый месяц почи­тал его жерт­ва­ми и каж­дый год — ноч­ны­ми празд­не­с­тва­ми.
(4) Еще не дос­тиг­нув зре­ло­го воз­рас­та, он уже неукос­ни­тель­но соблю­дал древ­ний граж­дан­ский обы­чай, все­ми забы­тый и сохра­няв­ший­ся толь­ко в их доме: все воль­но­о­т­пу­щен­ни­ки и рабы два­жды в день соби­ра­лись перед ним и утром здо­ро­ва­лись, а вече­ром про­ща­лись с хозя­и­ном поо­ди­ноч­ке.
 5. В чис­ле дру­гих бла­го­род­ных наук изу­чал он и пра­во. Выпол­нил он и супру­же­ский долг; но, поте­ряв жену свою Лепи­ду и обо­их рож­ден­ных от нее сыно­вей, он остал­ся вдов­цом и ника­кие пред­ло­же­ния не мог­ли его скло­нить к бра­ку — даже Агрип­пи­ны, кото­рая после смер­ти сво­е­го мужа Доми­ция все­ми спо­со­ба­ми обха­жи­ва­ла еще жена­то­го и не овдо­вев­ше­го Галь­бу, так что мать Лепи­ды в собра­нии мат­рон одна­жды изру­га­ла ее и даже уда­ри­ла.
 (2) Более же все­го он воз­да­вал почте­ния Ливии Авгу­сте: и при ее жиз­ни он поль­зо­вал­ся ее мило­стью, и по ее заве­ща­нию он едва не стал бога­тым чело­ве­ком — ему было отка­за­но пять мил­ли­о­нов, самый боль­шой пода­рок, но так как это было обо­зна­че­но не сло­ва­ми, а циф­ра­ми, ее наслед­ник Тибе­рий сокра­тил этот пода­рок до пяти­сот тысяч, да и тех не выпла­тил.
6. В почет­ные долж­но­с­ти всту­пал он рань­ше поло­жен­но­го воз­рас­та. В быт­ность пре­то­ром он пока­зал на Фло­ра­ли­ях неви­дан­ное дото­ле зре­ли­ще: сло­нов-кана­то­хо­д­цев. Потом око­ло года управ­лял про­вин­ци­ей Акви­та­ни­ей. Затем он был оче­ред­ным кон­су­лом в тече­ние шес­ти меся­цев, при­чем слу­чи­лось так, что в этой долж­но­с­ти пред­ше­с­твен­ни­ком его был Луций Доми­ций, отец Неро­на, а пре­ем­ни­ком — Саль­вий Отон, отец Ото­на — види­мое пред­ве­с­тие того, что в буду­щем он станет импе­ра­то­ром в про­ме­жут­ке меж­ду сыно­вья­ми обо­их.
(2) Гай Цезарь назна­чил его лега­том Верх­ней Гер­ма­нии на мес­то Гету­ли­ка. При­быв к леги­о­нам, он на сле­ду­ю­щий же день запре­тил сол­да­там руко­плес­кать на про­ис­хо­див­шем в это вре­мя празд­ни­ке, пись­мен­ным при­ка­зом велев всем дер­жать руки под пла­щом. Тот­час по лаге­рю пошел сти­шок:

Этот Галь­ба — не Гету­лик: при­вы­кай, сол­дат, слу­жить!

(3) С той же суро­во­стью запре­тил он и прось­бы об отпус­ке. Вои­нов — и вете­ра­нов, и ново­бран­цев — он зака­лил посто­ян­ным трудом; вар­ва­ров, про­рвав­ших­ся уже до самой Гал­лии, он оста­но­вил, а в при­сут­с­твии само­го Гая пока­зал и себя, и леги­о­ны так хоро­шо, что из бес­чис­лен­ных войск, собран­ных со всех про­вин­ций, ни одно не полу­чи­ло боль­ше похвал и боль­ше наград. Сам же он осо­бен­но отли­чил­ся тем, что, про­ве­дя поле­вые уче­ния со щитом на руке, он после это­го про­бе­жал за колес­ни­цей импе­ра­то­ра целых два­дцать миль.
7. При изве­с­тии об убий­с­тве Гая мно­гие сове­то­ва­ли ему вос­поль­зо­вать­ся слу­ча­ем, но он пред­по­чел остать­ся в сто­роне. Этим он снис­кал вели­кое рас­по­ло­же­ние Клав­дия, был при­нят в круг его дру­зей и дос­тиг тако­го поче­та, что из-за его вне­зап­ной и тяж­кой болез­ни был отсро­чен даже поход в Бри­та­нию. Он полу­чил без жре­бия на два года про­кон­суль­с­тво в Афри­ке, чтобы наве­с­ти порядок в этой про­вин­ции, неспо­кой­ной из-за внут­рен­них раздо­ров и из-за вос­с­та­ния вар­ва­ров; и он навел порядок с усерд­ной стро­го­стью и спра­вед­ли­во­стью даже в мело­чах.
 (2) Один сол­дат в похо­де вос­поль­зо­вал­ся недо­с­тат­ком про­до­воль­с­твия, чтобы про­дать за сто дена­ри­ев меру пше­ни­цы — оста­ток сво­е­го пай­ка; его ули­чи­ли, и Галь­ба запре­тил кор­мить его, когда он оста­нет­ся без хле­ба; сол­дат умер с голо­ду. А в суде, раз­би­рая спор о вьюч­ном муле, где ни одна сто­ро­на не мог­ла убе­ди­тель­но дока­зать свою соб­с­твен­ность ни дово­да­ми, ни сви­де­тель­с­тва­ми и уста­но­вить исти­ну было труд­но, он велел отве­с­ти мула с завя­зан­ны­ми гла­за­ми к обыч­но­му водо­пою, там раз­вя­зать его, и к кому он побе­жит от воды, тому его и отдать.
8. За эти свои заслу­ги в Афри­ке и преж­ние в Гер­ма­нии он полу­чил три­ум­фаль­ные укра­ше­ния и был избран жре­цом в три кол­ле­гии сра­зу — в чис­ло квин­де­цим­ви­ров, тици­ев и авгу­с­та­лов. И с этих пор почти до сере­ди­ны прав­ле­ния Неро­на жил он по боль­шей час­ти на покое, и даже на про­гул­ки выез­жал не ина­че, как имея при себе мил­ли­он золо­том в сосед­ней повоз­ке.
Нако­нец, когда он был в горо­де Фун­дах, он полу­чил назна­че­ние в Тар­ра­кон­скую Испа­нию.
 (2) И слу­чи­лось что когда он явил­ся в про­вин­цию и при­но­сил жерт­вы в общин­ном хра­ме, то у маль­чи­ка-слу­жи­те­ля, сто­яв­ше­го с кадиль­ни­цей, все воло­сы вдруг ста­ли седы­ми — и неко­то­рые уви­де­ли в этом знак сме­ны пра­ви­те­лей, буд­то за моло­дым при­дет ста­рик, то есть за Неро­ном Галь­ба. А немно­го спу­с­тя в Кан­та­брии мол­ния уда­ри­ла в озе­ро и там нашли две­на­дцать секир — недву­смыс­лен­ный знак вер­хов­ной вла­с­ти. 9. Управ­лял он про­вин­ци­ей восемь лет, но непо­сто­ян­но и по-раз­но­му. Пона­ча­лу он был суров и крут и не знал даже меры в нака­за­ни­ях за про­с­туп­ки. Так, одно­му меня­ле за обман при раз­мене денег он отру­бил руки и гвоз­дя­ми при­бил его к сто­лу, опе­ку­на, кото­рый извел ядом сиро­ту, чтобы полу­чить после него наслед­с­тво, он рас­пял на кре­сте; а когда тот стал взы­вать к зако­нам, заве­ряя, что он — рим­ский граж­да­нин, то Галь­ба, слов­но облег­чая ему нака­за­ние, велел ради уте­ше­ния и поче­та пере­не­с­ти его на дру­гой крест, выше дру­гих и беле­ный. Но посте­пен­но он впал в без­де­я­тель­ность и празд­ность, так как не хотел давать Неро­ну ника­ких пово­дов и так как, по его сло­вам, нико­го нель­зя зас­та­вить отчи­ты­вать­ся в без­дей­с­твии.
(2) Он пра­вил суд в Новом Кар­фа­гене, когда узнал о вос­с­та­нии в Гал­лии: его про­сил о помо­щи акви­тан­ский легат. Потом при­шло пись­мо и от Вин­дек­са с при­зы­вом стать осво­бо­ди­те­лем и вождем рода чело­ве­че­ско­го. После недол­го­го коле­ба­ния он это пред­ло­же­ние при­нял, побуж­да­е­мый отча­с­ти стра­хом, отча­с­ти надеж­дою. С одной сто­ро­ны, он уже пере­хва­тил при­каз Неро­на о сво­ей каз­ни, тай­но послан­ный про­ку­ра­то­рам, с дру­гой сто­ро­ны, ему вну­ша­ли бод­рость бла­го­при­ят­ные гада­нья и зна­ме­нья, а так­же про­ро­че­с­тва одной знат­ной деви­цы — тем более что в это вре­мя жрец Юпи­те­ра Клу­ний­ско­го по вну­ше­нию сно­ви­де­ния вынес из свя­ти­ли­ща точ­но такие же про­ри­ца­ния, точ­но так же про­из­не­сен­ные вещей девою две­с­ти лет назад; а гово­ри­лось в них о том, что будет вре­мя, когда из Испа­нии явит­ся пра­ви­тель и вла­ды­ка мира.
10. И вот, слов­но соби­ра­ясь дать сво­бо­ду рабам, он взо­шел на три­бу­ну; выс­та­вив перед собою мно­же­с­тво изоб­ра­же­ний тех, кто был осуж­ден и каз­нен Неро­ном, выве­дя за собою знат­но­го маль­чи­ка, сослан­но­го на ближ­ний из Бале­ар­ских ост­ро­вов и нароч­но для это­го выз­ван­но­го, он про­из­нес горес­т­ную речь о поло­же­нии госу­дар­с­тва, его при­вет­с­тво­ва­ли импе­ра­то­ром, и тогда он объ­явил себя лега­том сена­та и рим­ско­го наро­да.
 (2) Отме­нив судеб­ные дела, он стал наби­рать из жите­лей про­вин­ции леги­о­ны и вспо­мо­га­тель­ные вой­ска вдо­ба­вок к сво­е­му преж­не­му вой­ску — одно­му леги­о­ну, двум кон­ным отря­дам и трем когор­там. Из ста­рей­ших и разум­ней­ших граж­дан мес­т­ной зна­ти он учре­дил подо­бие сена­та и при вся­кой надоб­но­с­ти сове­щал­ся с ними о важ­ных делах.
 (3) Из всад­ни­че­ско­го сосло­вия он избрал юно­шей, кото­рые, не лиша­ясь золо­тых перс­т­ней, долж­ны были име­но­вать­ся «доб­ро­воль­ца­ми» и вме­с­то сол­дат нес­ти стра­жу при его опо­чи­вальне. А по про­вин­ци­ям он разо­слал эдик­ты, при­зы­вая всех и каж­до­го при­со­еди­нять­ся к нему и кто как может помо­гать обще­му делу.
 (4) Око­ло того же вре­ме­ни при укреп­ле­нии горо­да, где назна­чил он сбор вой­скам, был най­ден пер­с­тень древ­ней рабо­ты с рез­ным кам­нем, изоб­ра­жав­шим Побе­ду с тро­фе­ем; а тот­час затем море при­нес­ло в Дер­то­зу алек­сан­дрий­ский корабль с гру­зом ору­жия, без корм­че­го, без моря­ков, без путе­ше­с­твен­ни­ков, так что никто уже не сомне­вал­ся, что вой­на начи­на­ет­ся пра­вая, свя­щен­ная и под покро­ви­тель­с­твом богов.
Вдруг вне­зап­но и неожи­дан­но все едва не при­шло в рас­с­трой­с­тво.
 (5) Один из кон­ных отрядов стал жалеть о нару­ше­нии при­ся­ги и при при­бли­же­нии Галь­бы к лаге­рю попы­тал­ся от него отло­жить­ся — с трудом уда­лось его удер­жать в пови­но­ве­нии. А рабы, кото­рых с ковар­ным умыс­лом пода­рил Галь­бе воль­но­о­т­пу­щен­ник Неро­на, едва не зако­ло­ли его в узком пере­хо­де по пути в баню — его спас­ло, что они ста­ли обо­д­рять друг дру­га не упус­кать слу­чая, их спро­си­ли, о каком слу­чае идет речь, и пыт­кой выну­ди­ли при­зна­ние.
11. Ко всем этим несча­стьям при­ба­ви­лась и гибель Вин­дек­са — это потряс­ло Галь­бу боль­ше все­го и, слов­но обре­чен­ный, он готов был нало­жить на себя руки. Но когда подо­спе­ли гон­цы из Рима и он узнал, что Нерон погиб и все при­сяг­ну­ли ему, тогда он сло­жил зва­ние лега­та, при­нял имя Цеза­ря и выс­ту­пил в путь, оде­тый в воен­ный плащ, с кин­жа­лом, вися­щим на гру­ди, — тогу он надел лишь тогда, когда уби­ты были зате­вав­шие новый заго­вор в Риме началь­ник пре­то­ри­ан­цев Ним­фи­дий Сабин, а в Гер­ма­нии и Афри­ке — лега­ты Фон­тей Капи­тон и Кло­дий Макр.
12. В пути ему пред­ше­с­тво­ва­ла мол­ва о его сви­ре­по­сти и ску­по­сти. Гово­ри­ли, что горо­да Испа­нии и Гал­лии, мед­лив­шие к нему при­мкнуть, он нака­зы­вал тяж­ки­ми побо­ра­ми или даже раз­ру­шал их сте­ны, а их намес­т­ни­ков и чинов­ни­ков каз­нил с жена­ми и детьми; что, когда в Тар­ра­коне ему под­нес­ли золо­той венок в пят­на­дцать фун­тов весом из древ­не­го хра­ма Юпи­те­ра, он отдал его в пере­плав­ку и взыс­кал с граж­дан три унции золо­та, кото­рых недо­с­та­ло.
 (2) Эти слу­хи он под­твер­дил и умно­жил при вступ­ле­нии в Рим. Так, моря­ков, кото­рых Нерон из греб­цов сде­лал пол­но­прав­ны­ми граж­да­на­ми, он зас­та­вил вер­нуть­ся к преж­не­му сос­то­я­нию, а когда они ста­ли отка­зы­вать­ся, нас­той­чи­во тре­буя орла и знач­ков, он выпу­с­тил на них кон­ни­ков и, разо­гнав, каз­нил каж­до­го деся­то­го. Отряд гер­ман­цев, издав­на слу­жив­ших у цеза­рей тело­хра­ни­те­ля­ми и не раз на деле дока­зав­ших свою пре­дан­ность, он рас­пу­с­тил и без вся­кой види­мой при­чи­ны отпра­вил на роди­ну, так как запо­до­зрил их в сочув­с­твии Гаю Дола­бел­ле, чьи сады были рядом с их лаге­рем.
 (3) В насмеш­ку над ним рас­ска­зы­ва­ли — спра­вед­ли­во ли, нет ли, — буд­то одна­жды при виде рос­кош­но­го пира он гром­ко зас­то­нал; буд­то оче­ред­но­му упра­ви­те­лю, под­нес­ше­му ему крат­кую сво­д­ку рас­хо­дов, он за ста­ра­ние и уме­ние пожа­ло­вал блюдо ово­щей; и буд­то флей­ти­с­ту Кану, вос­тор­га­ясь его игрой, он пода­рил пять дена­ри­ев, вынув их соб­с­твен­ной рукой из соб­с­твен­но­го лар­ца.
 13. Поэто­му при­бы­тие его не выз­ва­ло боль­шой радо­с­ти. Это обна­ру­жи­лось на бли­жай­ших зре­ли­щах: когда в ател­лане запе­ли зна­ме­ни­тую песен­ку: «Шел Они­сим из дерев­ни», то все зри­те­ли под­хва­ти­ли ее в один голос и несколь­ко раз повто­ри­ли этот стих с ужим­ка­ми.
14. Вот поче­му люби­ли и ува­жа­ли его боль­ше, когда он при­ни­мал власть, чем когда сто­ял у вла­с­ти. Прав­да, мно­гие его поступ­ки обна­ру­жи­ва­ли в нем отлич­но­го пра­ви­те­ля; но его не столь­ко цени­ли за эти каче­с­тва, сколь­ко нена­ви­де­ли за про­ти­во­по­лож­ные.
(2) Пол­ную власть над ним име­ли три чело­ве­ка — они жили вме­сте с ним на Пала­тине, нико­гда его не поки­да­ли, и народ назы­вал их его дядь­ка­ми. Это были: Тит Виний, его испан­ский легат, без­удерж­но алч­ный; Кор­не­лий Лакон, из судеб­но­го засе­да­те­ля став­ший началь­ни­ком пре­то­ри­ан­цев, нес­тер­пи­мо тупой и спе­си­вый; воль­но­о­т­пу­щен­ник Икел, толь­ко что награж­ден­ный золо­тым коль­цом и про­з­ви­щем Мар­ци­а­на и уже домо­га­ю­щий­ся выс­шей из всад­ни­че­ских долж­но­с­тей. Этим то него­дя­ям, с их раз­лич­ны­ми поро­ка­ми, он дове­рял и поз­во­лял помы­кать собою так, что сам на себя не был похож — то слиш­ком мело­чен и скуп, то слиш­ком рас­пу­щен и рас­то­чи­те­лен для пра­ви­те­ля, избран­но­го наро­дом и уже не моло­до­го.
(3) Неко­то­рых вид­ных граж­дан из обо­их выс­ших сосло­вий он по ничтож­ным подо­зре­ни­ям каз­нил без суда. Рим­ское граж­дан­с­тво даро­вал он ред­ко, а пра­во трех детей — все­го один или два раза, да и то лишь на извес­т­ный огра­ни­чен­ный срок. Судьи про­си­ли его при­ба­вить им шес­тую деку­рию — он не толь­ко отка­зал, но и отнял у них даро­ван­ное Клав­ди­ем поз­во­ле­ние не соби­рать­ся на суд зимою, в нача­ле года.
 15. Дума­ли даже, что он соби­ра­ет­ся огра­ни­чить сена­тор­ские и всад­ни­че­ские долж­но­с­ти двух­го­дич­ным сро­ком и давать их толь­ко тем, кто укло­ня­ет­ся и избе­га­ет их. Щед­рые дары Неро­на он взыс­кал с помо­щью пяти­де­ся­ти рим­ских всад­ни­ков, оста­вив вла­дель­цам лишь деся­тую часть: даже если акте­ры или атле­ты подар­ки свои про­да­ли, а день­ги истра­ти­ли и не мог­ли выпла­тить, то про­дан­ные подар­ки отби­ра­лись у покуп­щи­ков.
 (2) И напро­тив, сво­им дру­зьям и воль­но­о­т­пу­щен­ни­кам он поз­во­лял за взят­ку или по при­хо­ти делать что угод­но — обла­гать нало­гом и осво­бож­дать от нало­га, каз­нить невин­ных и мило­вать винов­ных. Даже когда народ потре­бо­вал от него каз­ни Гало­та и Тигел­ли­на, он из всех кле­вре­тов Неро­на не тро­нул лишь этих двух, самых зло­вред­ных, и вдо­ба­вок пожа­ло­вал Гало­та важ­ной долж­но­стью, а за Тигел­ли­на попрек­нул народ жес­то­ко­стью в сво­ем эдик­те.
16. Всем этим он выз­вал почти пого­лов­ное недо­воль­с­тво во всех сосло­ви­ях; но едва ли не более всех нена­ви­де­ли его сол­да­ты. Дело в том, что началь­ни­ки обе­ща­ли им небы­ва­лые подар­ки, если они при­сяг­нут ему заоч­но, а он не толь­ко не выпол­нял их обе­ща­ний, но даже гор­дил­ся не раз, что при­вык наби­рать, а не поку­пать сол­дат; и этим он вос­с­та­но­вил про­тив себя все вой­ска по всем про­вин­ци­ям. Сре­ди пре­то­ри­ан­цев он к тому же воз­бу­дил страх и него­до­ва­ние тем, что мно­гих уволь­нял в отс­тав­ку по подо­зре­нию в соуча­с­тии с Ним­фи­ди­ем.
 (2) Но гром­че всех роп­та­ли леги­о­ны Верх­ней Гер­ма­нии, обма­ну­тые в ожи­да­нии наград за услу­ги в войне про­тив гал­лов и Вин­дек­са. Поэто­му они пер­вые нару­ши­ли покор­ность: в январ­ские кален­ды они отка­за­лись при­ся­гать кому-нибудь, кро­ме сена­та, и тут же реши­ли отпра­вить к пре­то­ри­ан­цам послов с вестью, что им не по нра­ву импе­ра­тор, постав­лен­ный в Испа­нии, — пусть луч­ше пре­то­ри­ан­цы сами выбе­рут пра­ви­те­ля, кото­рый был бы уго­ден всем вой­скам.
17. Услы­шав об этом, Галь­ба решил, что недо­воль­с­тво вызы­ва­ет не столь­ко его ста­рость, сколь­ко без­дет­ность; и вот неожи­дан­но он вывел из при­вет­с­тво­вав­шей его тол­пы Пизо­на Фру­ги Лици­ни­а­на, моло­до­го чело­ве­ка, знат­но­го и вид­но­го, дав­не­го сво­е­го любим­ца, кото­ро­го все­гда писал в заве­ща­нии наслед­ни­ком сво­е­го иму­ще­с­тва и име­ни, — он наз­вал его сво­им сыном, при­вел в лагерь и пред воин­ской схо­д­кою усы­но­вил. Одна­ко и тут он ни сло­ва не ска­зал о подар­ках и этим дал Мар­ку Саль­вию Ото­ну удоб­ный слу­чай осу­ще­с­твить свой замы­сел шесть дней спу­с­тя.
18. Мно­гие зна­ме­нья одно за дру­гим еще с само­го нача­ла его прав­ле­ния воз­ве­ща­ли ожи­дав­ший его конец. Когда на всем его пути, от горо­да к горо­ду, спра­ва и сле­ва зака­лы­ва­ли жерт­вен­ных живо­т­ных, то один бык, оглу­шен­ный уда­ром секи­ры, порвал при­вязь, под­ско­чил к его коляс­ке и, вски­нув ноги, все­го обрыз­гал кро­вью; а когда он выхо­дил из коляс­ки, тело­хра­ни­тель под напо­ром тол­пы чуть не ранил его копьем. Когда он всту­пал в Рим и затем на Пала­тин, зем­ля перед ним дрог­ну­ла и послы­шал­ся звук, подоб­ный реву быка.
 (2) Даль­ней­шие зна­ки были еще ясней. Для сво­ей Туску­лан­ской Фор­ту­ны он отло­жил из всех богатств одно оже­ре­лье, сос­тав­лен­ное из жем­чу­га и дра­го­цен­ных кам­ней, но вдруг решил, что оно дос­той­но более высо­ко­го мес­та, и посвя­тил его Вене­ре Капи­то­лий­ской; а на сле­ду­ю­щую ночь ему яви­лась во сне Фор­ту­на, жалу­ясь, что ее лиши­ли подар­ка, и гро­зясь, что теперь и она у него отни­мет все, что дала. В испу­ге он на рас­све­те помчал­ся в Тускул, чтобы замо­лить сно­ви­де­ние, и послал впе­ред гон­цов при­го­то­вить все для жерт­вы; но, явив­шись, нашел на алта­ре лишь теп­лый пепел, а рядом ста­ри­ка в чер­ном, с фимиа­мом на стек­лян­ном блю­де и вином в гли­ня­ной чаше.
 (3) Заме­че­но было так­же, что при ново­го­д­нем жерт­во­при­но­ше­нии у него упал с голо­вы венок, а при гада­нии раз­ле­те­лись куры; и в день усы­нов­ле­ния при обра­ще­нии к сол­да­там ему не поста­ви­ли долж­ным обра­зом на три­бу­ну воен­ное крес­ло, а в сена­те кон­суль­ское крес­ло пода­ли задом напе­ред.
 19. Нако­нец, утром, в самый день его гибе­ли, гада­тель при жерт­во­при­но­ше­нии несколь­ко раз повто­рил ему, что надо осте­ре­гать­ся опас­но­с­ти — убий­цы уже близ­ко.
Вско­ре затем он узнал, что Отон захва­тил лагерь. Мно­гие убеж­да­ли его ско­рей поспе­шить туда же, пока еще была воз­мож­ность сво­им при­сут­с­тви­ем и вли­я­ни­ем одо­леть сопер­ни­ка; но он пред­по­чел не поки­дать двор­ца и толь­ко окру­жить себя стра­жей из леги­о­не­ров, кото­рые сто­я­ли по горо­ду в раз­ных мес­тах. Одна­ко он надел поло­т­ня­ный пан­цирь, хотя и не скры­вал, что про­тив столь­ких клин­ков это не защи­та.
(2) Все же он вышел из двор­ца, пове­рив лож­ным слу­хам, кото­рые нароч­но рас­про­с­тра­ня­ли заго­вор­щи­ки, чтобы выма­нить его в люд­ное мес­то. Неко­то­рые уве­ря­ли даже, что все уже кон­че­но, что мятеж­ни­ки подав­ле­ны и что осталь­ные вой­ска уже сте­ка­ют­ся поздра­вить его, гото­вые во всем ему пови­но­вать­ся. Уве­рен­ный в сво­ей без­опас­но­с­ти, он вышел на ули­цу, чтобы их встре­тить; когда какой-то сол­дат ему похва­с­тал­ся, что убил Ото­на, он толь­ко спро­сил: «По чье­му при­ка­за­нию?» Так он дошел до фору­ма. Сюда уже при­ска­ка­ли, раз­го­няя улич­ную тол­пу, те всад­ни­ки, кото­рым пору­че­но было его убить. Уви­дев его изда­ли, они при­дер­жа­ли коней, а потом пус­ти­лись на него вскачь и, все­ми поки­ну­то­го, изру­би­ли.
20. Неко­то­рые сооб­ща­ют, что при пер­вом заме­ша­тель­с­тве он крик­нул: «Что вы дела­е­те, сорат­ни­ки? Я ваш и вы мои!..» — и даже обе­щал им подар­ки. Но боль­шин­с­тво утвер­жда­ет, что он сам под­с­та­вил им гор­ло и велел делать свое дело и разить, если угод­но. Уди­ви­тель­нее все­го то, что никто из при­сут­с­тву­ю­щих не попы­тал­ся помочь импе­ра­то­ру, и все выз­ван­ные на помощь вой­ска не послу­ша­лись при­ка­за, за исклю­че­ни­ем лишь гер­ман­ских вете­ра­нов: бла­го­дар­ные за недав­нюю забо­ту об их боль­ных и сла­бых, они бро­си­лись на помощь, но по незна­нию мест пус­ти­лись даль­ним обход­ным путем и опоз­да­ли.
(2) Убит он был у Кур­ци­е­ва озе­ра и там остал­ся лежать; нако­нец, какой-то рядо­вой сол­дат, воз­вра­ща­ясь с выда­чи пай­ка, сбро­сил с плеч мешок и отру­бил ему голо­ву. Так как ухва­тить ее за воло­сы было нель­зя, он сунул ее за пазу­ху, а потом под­дел паль­цем за челюсть и так пре­по­д­нес Ото­ну; а тот отдал ее обоз­ни­кам и хар­чев­ни­кам, и они, поте­ша­ясь, носи­ли ее на пике по лаге­рю с кри­ка­ми: «Кра­сав­чик Галь­ба, насла­ждай­ся моло­до­стью!» Глав­ным пово­дом к этой дерз­кой шут­ке был рас­про­с­тра­нив­ший­ся неза­дол­го до это­го слух, буд­то кто-то похва­лил его вид, еще цве­ту­щий и бод­рый, а он отве­тил:

«Креп­ка у меня еще сила!» 

Затем воль­но­о­т­пу­щен­ник Патро­бия Неро­ни­а­на купил у них голо­ву за сто золо­тых и бро­сил там, где по при­ка­зу Галь­бы был каз­нен его патрон. И лишь мно­го поз­же управ­ля­ю­щий Аргив похо­ро­нил ее вме­сте с тру­пом в соб­с­твен­ных садах Галь­бы по Авре­ли­е­вой доро­ге.
21. Рос­ту он был сред­не­го, голо­ва совер­шен­но лысая, гла­за голу­бые, нос крюч­ко­ва­тый, руки и ноги иска­ле­чен­ные подагрой до того, что он не мог ни носить подол­гу баш­мак, ни читать или про­с­то дер­жать кни­гу. На пра­вом боку у него был мяси­с­тый нарост, так отвис­ший, что его с трудом сдер­жи­ва­ла повяз­ка.
22. Ел он, гово­рят, очень мно­го, и зимой начи­нал заку­сы­вать еще до све­та, а за обедом съе­дал столь­ко, что объ­ед­ки при­ка­зы­вал уби­рать у него из-под рук, обно­сить кру­гом и раз­да­вать при­служ­ни­кам. Похоть он испы­ты­вал боль­ше к муж­чи­нам, при­том к взрос­лым и креп­ким: гово­рят, что когда Икел, дав­ний его налож­ник, при­нес ему в Испа­нию весть о гибе­ли Неро­на, он не толь­ко неж­но рас­це­ло­вал его при всех, но и тот­час попро­сил его при­го­то­вить­ся к объ­я­ти­ям, а потом увел.
23. Умер он на семь­де­сят тре­тьем году жиз­ни и на седь­мом меся­це прав­ле­ния. Сенат при пер­вой воз­мож­но­с­ти поста­но­вил воз­двиг­нуть ему ста­тую на рос­траль­ной колонне в том месте фору­ма, где он был убит; но Вес­па­си­ан отме­нил поста­нов­ле­ние, пола­гая, что Галь­ба из Испа­нии под­сы­лал к нему в Иудею убийц.
                           მოღვაწეობის მოკლე მიმოხილვა
სერვიუს სულპიციუს გალბას გამეფებით იწყება იმ იმპერატორების ხანა, რომლებიც ტახტზე აჰყავთ მათსავე ლეგიონებს. გალბა იყო მოხუცი წარჩინებული სენატორი, გამოცდილი სარდალი და პოლიტიკოსი, მაგრამ მან სახელმწიფოს ყოველმხრივი კრიზისის პირობებში ვერ მოახერხა აღიარების მოპოვება.
გალბა ძვ. წ. 3 წელს დაიბადა „ტარაკინას მახლობელ ბორცვზე აღმართულ ვილაში, ფუნდის მიმართულებიდან ხელმარცხნივ“. პაპამისი, მამის მხრიდან, სერვიუს სულპიციუს გალბას შვილი იყო. გალბას მამამ კონსულობაც მოიპოვა. მიუხედავად იმისა, რომ დაბალი, კუზიანი და გულგრილი მოსაუბრე იყო, სასამართლოში ის გულმოდგინე ადვოკატი იქცეოდა.
დედამისი იყო მუმია აქაიკა, ლუტაციუს კატულუსის (კონსული ძვ. წ. 78 წელს) შვილიშვილი და ლუციუს მუმიუს აქაიკუსის შვილთაშვილი. მათ გალბას გარდა მხოლოდ ერთი, უფროსი შვილი ჰყავდათ, რომელსაც გაიუსი ერქვა. თავისი ქონების უდიდესი ნაწილის გაფლანგვის შემდეგ, მან რომი დატოვა და თავი მოიკლა მას შემდეგ, რაც ტიბერიუსმა იმ წელს პროვინციების განაწილებაში მონაწილეობის მიღების საშუალება არ მისცა და ამგვარად შეურაცხყო. გალბას მამა მეორედ ლივია ოკელინაზე, დედოფალ ლივიას შორეულ ნათესავზე დაქორწინდა. მოგვიანებით, დედინაცვალმა გალბა იშვილა. ამ უკანასკნელმა მისი სახელებიც მიიღო და გახდა ლუციუს ლივიუს ოკელა სულპიციუს გალბა. გაიმპერატორებამდე მას ასეც მოიხსენიებდნენ.
გალბას ოჯახი წარჩინებულთა რიგს მიეკუთვნებოდა, თავად კი დიდი სიმდიდრის პატრონი იყო. ადრეულ წლებში მას შესანიშნავი შესაძლებლობების მქონე ახალგაზრდად მოიხსენიებდნენ. როგორც ამბობდნენ, ავგუსტუსმა და ტიბერიუსმა მას დიდებული მომავალი უწინასწარმეტყველეს.
მისი ცოლი, ემილია, ერთგვარად დაკავშირებული იყო ზოგიერთი თავისი ახლობლის ქორწინებით იულიუს-კლავდიუსებთან. მათ ორი შვილი ჰყავდათ, შესაძლოა, გაიუსი და სერვიუსი (სავარაუდოდ, ლივიუს ოკელა გალბა), რომლებიც მამის სიცოცხლეშივე გარდაიცვალნენ. უფროსი ვაჟი, დაახლოებით, 25 წელს დაიბადა. მისი ცხოვრების შესახებ თითქმის არაფერია ცნობილი, რადგანაც ახალგაზრდა გარდაიცვალა. იგი დანიშნული იყო თავისი დედინაცვლის შვილზე, ანტონია პოსტუმაზე, თუმცა ისინი არასდროს დაქორწინებულან. მათი ნიშნობა 48 წლითაა დათარიღებული და ეს წელი, ძირითადად, მისი გარდაცვალების თარიღადაც მიიჩნევა.
უმცროსი ვაჟი 25 წლის შემდეგ, თუმცა 30 წლამდე უნდა დაბადებულიყო. მან თავის უფროს ძმაზე დიდხანს იცოცხლა. 58 წელს იგი ქვესტორი იყო, თუმცა შემდეგ პოლიტიკაში აღარ ჩანს. ძირითადად, მიჩნეულია, რომ იგი 60 წლისათვის გარდაიცვალა. გალბა უმცროსი არასდროს დაქორწინებულა და არც შვილები ჰყოლია.
სვეტონიუსის აღწერის თანახმად, გალბა „ვნებას ძლიერი და ასაკოვანი მამაკაცებისადმი უფრო ამჟღავნებდა“. როგორც ჩანს, ეს ერთადერთი შემთხვევაა რომის ისტორაში, როდესაც დასახელებული მამაკაცი აცხადებს, რომ იგი ზრდასრულ მამაკაცებს ანიჭებს უპირატესობას.
20 წელს გალბა პრეტორი გახდა, 33 წელს კი — კონსული. გალიაში, გერმანიაში, აფრიკაში და ესპანეთში მან სახელი გაითქვა თავისი სამხედრო ნიჭიერებით, სიმკაცრითა და მიუკერძოებლობით. კალიგულას გარდაცვალებისას გალბამ უარი თქვა თავისი მეგობრების შეთავაზებაზე პრეტენზია განეცხადებინა იმპერატორობაზე და ერთგულად ემსახურებოდა კლავდიუსს. ნერონის მმართველობის პირველ ნახევარში იგი პენსიაზე იყო, სანამ 61 წელს იმპერატორმა მას ტარაკონის ესპანეთი არ უბოძა.
68 წლის გაზაფხულზე გალბამ შეიტყო, რომ ნერონს მისი მოკვლა ჰქონდა განზრახული და რომ გალიაში იულიუს ვინდექსმა ამბოხება წამოიწყო. თავდაპირველად, იგი ფიქრობდა ვინდექსის მაგალითისათვის მიებაძა, მაგრამ ვეზონტიოსთან ამ უკანასკნელის დამარცხებისა და თვითმკვლელობის შემდეგ, გალბამ ყოყმანი დაიწყო. ამბობდნენ, რომ ნერონისაგან გალბას განდგომის უკან ლაქია, კალვია კრისპინილა იდგა.
ახალმა ამბავმა, რომ ნიმფიდიუს საბინუსი, პრეტორიანელთა პრეფექტი მას მხარს უჭერდა, გალბას სულისკვეთება გამოაცოცხლა. მანამდე იგი საკუთარი თავისათვის მხოლოდ სენატისა და რომაელი ხალხის ლეგატის დაძახებას ბედავდა, ნერონის თვითმკვლელობის შემდეგ კი გალბამ ტიტული კეისარიც მიიღო და პირდაპირ რომისაკენ დაიძრა.
ნერონის სიკვდილის შემდეგ, პრეტორიანული გვარდიის პრეფექტი ნიმფიდიუს საბინუსი შეეცადა გალბას ჩამოსვლამდე ხელში ჩაეგდო ძალაუფლება, თუმცა პრეტორიანელთა გვარდიის ერთგულების მოპოვება ვერ შეძლო და მოკლეს. ოქტომბერში რომში გალბას გამოჩენამდე ამ უკანასკნელს ჯარისკაცები შეხვდნენ მოთხოვნებით. გალბას პასუხი ბევრი მათგანის მოკვლა იყო.
თავისი ხანმოკლე მმართველობისას გალბას უპირველესი საზრუნავი სახელმწიფოს ფინანსური პრობლემების მოგვარება იყო, საამისოდ მას მრავალი არაპოპულარული ღონისძიების გატარება მოუხდა, რის გამოც ამისათვის მან ძუნწისა და ხარბის სახელი დაიმსახურა. მას არ შეეძლო განუყოფელი უმაღლესი ძალაუფლება მიეცა სენატისათვის და მისი ეს წრეც უკმაყოფილო დარჩა.
რომელთაგან ყველაზე სახიფათო პრეტორიანელებისათვის იმ ჯილდოს მიცემაზე უარის თქმა იყო, რომელიც მათ მისი სახელით აღუთქვეს. მეტიც პრეტორიანელთა გვარდიას სასტიკი მორჩილებისა და დისციპლინის ლაგამი ამოსდო.
მას არ შეეძლო სახელმწიფოს დაცარიელებული ხაზინიდან რაიმე მიეცა თუნდაც თავისი ჯარისკაცებისათვის, რომლებმაც იგი იმპერატორის ტახტზე აიყვანეს. მან თავის ლეგიონებს საბოლოოდ გაუცრუა იმედები მკაცრი განცხადებით «მე ჯარისკაცებს კი არ ვყიდულობ, არამედ ვკრებ» და ჯარისკაცებმაც დაიწყეს ახალი იმპერატორის კანდიდატის ძებნა. ასეთი შეიქმნა მარკუს სალვიუს ოტონი, ნერონის ორგიებისა და ბაკქანალიების თანამეინახე.
გალბამ სასტიკად გაუსწორდა მოწინააღმდეგეებს. მან უზარმაზარი გადასახადები აკრიფა იმ ტერიტორიებიდან, რომლებმაც მისი იმპერატორად აღიარება დააყოვნეს.
იგი, აგრეთვე, ბევრს უსჯიდა სიკვდილს სასამართლოს გარეშე და იშვიათად თანხმდებოდა მოქალაქეობის მოთხოვნებს. მან კიდევ უფრო გაიტეხა სახელი ხალხში თავისი სულმდაბლობითა და პომპეზურობისა და წარმოდგენების ზიზღით. ხანდაზმულმა ასაკმა მისი ენერგია შეიწირა და მთლიანად ფავორიტების ხელში მოექცა.
როგორც ამბობდნენ, სამი მათგანი — ტიტუს ვინიუსი, რომელიც გალბას თანაკონსული გახდა; კორნელიუს ლაკონი, პრეტორიანელთა გვარდიის მეთაური და გალბას აზატი იკელუს მარკიანუსი, ფაქტობრივად, აკონტროლებდნენ იმპერატორს. გალბაზე გავლენის გამო მათ „სამ მასწავლებელს“ ეძახდნენ. ამ ყოველივემ ახალი იმპერატორის არაპოპულარულობა გამოიწვია.
პროვინციის მმართველობის ბოლო პერიოდში, გალბა უქნარა და გულგრილი იყო, თუმცა ეს გამოწვეული იყო ან იმით, რომ არ სურდა ნერონის ყურადღება მიეპყრო, ან ასაკობრივი უძლურებით. ტაციტუსი ამბობს, რომ იგი ყველანაირად იმპერიის ღირსი იყო, თუმცა მხოლოდ მანამდე სანამ იმპერატორი გახდებოდა.
69 წლის 1 იანვარს ზემო გერმანიის ორმა ლეგიონმა გალბასათვის ერთგულების ფიცის მიცემაზე უარი განაცხადა. მათ მისი ქანდაკებები დაამხეს და ახალი იმპერატორის შერჩევა მოითხოვეს. მომდევნო დღეს ქვემო გერმანიის ჯარისკაცებიც აჯანყდნენ, გადაწყვიტეს თავად აერჩიათ ახალი იმპერატორი და პროვინციის გუბერნატორი ვიტელიუსი იმპერატორად გამოაცხადეს.
ამბოხების დაწყებამ გალბას გააცნობიერებინა საკუთარი არაპოპულარულობა და საერთო უკმაყოფილება. მოახლოებული ქარიშხლის შესაჩერებლად, გალბამ იშვილა და თავის მემკვიდრედ და შემცვლელად გამოაცხადა კალპურნიუს პიზონ ლიცინიანუსი. მოსახლეობამ მემკვიდრის შერჩევის ფაქტი შიშის გამოვლინებად მიიჩნია, პრეტორიანელთა გვარდია, რომელიც ტრადიციულ საჩუქარს ამაოდ ელოდა უკმაყოფილო დარჩა, მარკუს სალვიუს ოტონი კი, რომელიც თავად მოელოდა, რომ გალბა მას იშვილებდა, იმპერატორს მისი არჩევანის გამო ჩამოშორდა.
ნერონმა იგი ლუზიტანიის მმართველად გაგზავნა და მისი ცოლი პოპია საბინა ჯერ საყვარლად გაიხადა, მერე ცოლადაც შეირთო. როცა ნერონის განკითხვის ჟამმა დარეკა ოტონი გალბას მიემხრო და იმედი ჰქონდა, რომ გალბა მას სამაგიეროდ თავის თანამმართველად და მემკვიდრედ გამოაცხადებდა, მაგრამ მემკვიდრეობის დაკარგვით იმედგაცრუებული დარჩა და უკმაყოფილო პრეტორიანელებთან მოლაპარაკებები დაიწყო. 69 წლის 15 იანვარს მათ იგი იმპერატორად გამოაცხადეს. გალბა მეამბოხეებთან შესახვედრად გაემართა, თუმცა იმდენად ღონეგამოცლილი იყო, რომ იგი ტახტრევნით გადაიყვანეს. სვეტონიუსის მიხედვით, გალბამ სიკვდილამდე ტილოს ჯავშანიც ჩაიცვა, თუმცა არ დაუფარავს, რომ ამდენ მახვილს იგი ვერ ააცილებდა. იგი ოტონის კავალერიას გადააწყდა და კურციუსის ტბასთან მოკლეს. ერთი მცველი, ცენტურიონი სემპრონიუს დენზუსი მის დაცვას შეეწირა. პიზონი ამ მოვლენებიდან მცირე ხნის შემდეგ მოკლეს. პლუტარქეს მიხედვით, სიკვდილის წინ გალბამ მკვლელებს კისერი მიუშვირა სიტყვებით „დაჰკარით, თუ ეს რომაელთა სიკეთისთვის იქნება!“
მისი მოკვლის შემდეგ, გალბას თავი ოტონს მიუტანეს. ამ უკანასკნელმა ის თავისი ბანაკის მიმყოლებს მისცა, რომლებიც საჯაროდ დასცინოდნენ და შეურაცხყოფდნენ მას. სვეტონიუსის სიტყვებით, „აზატმა პატრობიუს ნერონიანუსმა ას ოქროდ გამოისყიდა მათგან გალბას თავი და იმ ადგილას დააგდო, სადაც გალბას ბრძანებით მისი პატრონი სიკვდილით დასაჯეს. ბოლოს და ბოლოს, ხაზინადარმა არგივუსმა მისი თავიც და სხვა ნაწილებიც თავის კერძო ბაღებში, ავრელიუსის გზაზე დაკრძალა“.

Комментариев нет:

Отправить комментарий